Изучите представленные ниже отрывки и ответьте на вопросы: а) в чем заключается специфика «чрезвычайного происшествия», описанного Клодом Леви-Стросом? б) к каким выводам приходит Жак Деррида, комментируя данное «чрезвычайное происшествие»?

Клод Леви-Стросс, «Печальные тропики»: «Их неприветливость, явная раздраженность вождя свидетельствовали о том, что мы оказали на них слишком сильное давление. Ни мы, ни индейцы не чувствовали себя спокойно; ночь обещала быть холодной, и поскольку вокруг не было ни дерева, нам, как и индейцам, пришлось улечься спать прямо на земле. Но никто не спал: ночь прошла в вежливом наблюдении друг за другом. Вряд ли стоило продлевать эту рискованную затею. Я уговорил вождя, чтобы мы немедленно приступили к обменам. И тогда случилось чрезвычайное происшествие, которое требует немного рассказать о том, что этому предшествовало. Считается несомненным, что намбиквара не владеют письмом и даже не умеют рисовать — разве что наносят пунктирные или зигзагообразные линии на свои калебасы. Как и у кадувео, я, однако, раздал им листы бумаги и карандаши. Поначалу они не знали, что с ними делать, но однажды я увидел, что они чертят на бумаге какие-то волнистые горизонтальные линии. Что это значило? По всей очевидности, они писали или точнее пытались пользоваться карандашом также, как и я, потому что не знали, что с ним делать, а я еще не успел позабавить их своими рисунками. Для большинства этим все и ограничилось, однако вождь племени был более дальновиден. Лишь он один несомненно понял назначение письма».

Клод Леви-Стросс, «Элементарные структуры родства»: «Намбиквара из группы (а) совершенно не умеют рисовать за исключением геометрических узоров на своих калебасах. В течение нескольких дней они и понятия не имели, что делать с розданными им бумагой и карандашами. Однако некоторое время спустя мы как-то раз застали их за рисованием волнистых линий. Тем самым они подражали нашим действиям с блокнотом, т.е. процессу письма, не понимая, однако, ни его цели, ни назначения. Впрочем, они называли акт письма iekariukedjutu, что значит “делать лучи”, и видели в нем эстетический интерес».

Комментарии Жака Деррида: «1. Письмо возникает одномоментно. Оно не подготовлено. Подобный скачок доказывает, что возможность письма коренится не в речи, а вне ее. “Следовательно, письмо у намбиквара возникло вовсе не в результате длительного научения, как можно было бы подумать”. На каком основании Леви-Стросс делает вывод о том, что письмо возникло позже речи (а это ему нужно, чтобы подчеркнуть их внеположность друг другу)? На основании этого происшествия? Но ведь речь шла не о первоначальном возникновении письма, но лишь о сцене подражания письму. Верно, что речь идет о письме, но внезапным в данном случае оказывается не переход к письму, не изобретение письма, но лишь заимствование уже существующего письма. Речь идет именно о заимствовании, причем искусственном. По словам самого Леви-Стросса, “символ письма был воспринят, хотя его реальность оставалась непонятной”. Известно впрочем, что все явления, связанные с распространением письма, научением письму, происходят внезапно. Совсем иначе обстояло дело с первичным появлением письма: этот процесс потребовал много труда, времени, преодоления различных этапов. Та быстрота, с которой письмо было воспринято, уже предполагает наличие структуры, которая делает это возможным...
2. Второй значимый момент, который Леви-Стросс выявляет в том же самом тексте о сцене письма, связан с первым. Раз намбиквара научились письму, не понимая его смысла, раз вождь смог эффективно пользоваться письмом, не зная ни его роли, ни передаваемого им содержания, значит, можно сделать вывод, что роль письма политическая, а не теоретическая, что она “скорее социальная, чем интеллектуальная”... Различая, таким образом, “социальную” и “интеллектуальную” роль и приписывая письму первую, а не вторую, мы фактически принимаем на веру весьма сомнительное различие между интерсубъективным отношением и знанием. Если верно, как мы и предполагаем, что письмо можно помыслить лишь с точки зрения насилия человека над человеком, то существует ли хоть что-то, например, наука, совершенно от этого свободное? Существует ли такое знание или скорее такой язык, научный или ненаучный, который не был бы связан одновременно и с письмом, и с насилием? Если ответить на этот вопрос отрицательно, как мы это и делаем, тогда попытки выяснить своеобразие письма с помощью этих понятий не имеют смысла. Все примеры, которыми Леви-Стросс поясняет это положение, безусловно истинны и убедительны, однако они, пожалуй, излишне убедительны. Те выводы, которые они подкрепляют, выходят далеко за рамки того, что здесь называется “письмом” (т.е. письмом в обычном смысле слова). Они относятся также и к области неписаной речи. А это означает — с точки зрения связи между насилием и письмом, — что письмо появляется много раньше письма в узком смысле слова: оно возникает уже в различАнии и в прото-письме, которое открывает возможность речи».

Question

Изучите представленные ниже отрывки и ответьте на вопросы: а) в чем заключается специфика «чрезвычайного происшествия», описанного Клодом Леви-Стросом? б) к каким выводам приходит Жак Деррида, комментируя данное «чрезвычайное происшествие»?

Клод Леви-Стросс, «Печальные тропики»: «Их неприветливость, явная раздраженность вождя свидетельствовали о том, что мы оказали на них слишком сильное давление. Ни мы, ни индейцы не чувствовали себя спокойно; ночь обещала быть холодной, и поскольку вокруг не было ни дерева, нам, как и индейцам, пришлось улечься спать прямо на земле. Но никто не спал: ночь прошла в вежливом наблюдении друг за другом. Вряд ли стоило продлевать эту рискованную затею. Я уговорил вождя, чтобы мы немедленно приступили к обменам. И тогда случилось чрезвычайное происшествие, которое требует немного рассказать о том, что этому предшествовало. Считается несомненным, что намбиквара не владеют письмом и даже не умеют рисовать — разве что наносят пунктирные или зигзагообразные линии на свои калебасы. Как и у кадувео, я, однако, раздал им листы бумаги и карандаши. Поначалу они не знали, что с ними делать, но однажды я увидел, что они чертят на бумаге какие-то волнистые горизонтальные линии. Что это значило? По всей очевидности, они писали или точнее пытались пользоваться карандашом также, как и я, потому что не знали, что с ним делать, а я еще не успел позабавить их своими рисунками. Для большинства этим все и ограничилось, однако вождь племени был более дальновиден. Лишь он один несомненно понял назначение письма».

Клод Леви-Стросс, «Элементарные структуры родства»: «Намбиквара из группы (а) совершенно не умеют рисовать за исключением геометрических узоров на своих калебасах. В течение нескольких дней они и понятия не имели, что делать с розданными им бумагой и карандашами. Однако некоторое время спустя мы как-то раз застали их за рисованием волнистых линий. Тем самым они подражали нашим действиям с блокнотом, т.е. процессу письма, не понимая, однако, ни его цели, ни назначения. Впрочем, они называли акт письма iekariukedjutu, что значит “делать лучи”, и видели в нем эстетический интерес».

Комментарии Жака Деррида: «1. Письмо возникает одномоментно. Оно не подготовлено. Подобный скачок доказывает, что возможность письма коренится не в речи, а вне ее. “Следовательно, письмо у намбиквара возникло вовсе не в результате длительного научения, как можно было бы подумать”. На каком основании Леви-Стросс делает вывод о том, что письмо возникло позже речи (а это ему нужно, чтобы подчеркнуть их внеположность друг другу)? На основании этого происшествия? Но ведь речь шла не о первоначальном возникновении письма, но лишь о сцене подражания письму. Верно, что речь идет о письме, но внезапным в данном случае оказывается не переход к письму, не изобретение письма, но лишь заимствование уже существующего письма. Речь идет именно о заимствовании, причем искусственном. По словам самого Леви-Стросса, “символ письма был воспринят, хотя его реальность оставалась непонятной”. Известно впрочем, что все явления, связанные с распространением письма, научением письму, происходят внезапно. Совсем иначе обстояло дело с первичным появлением письма: этот процесс потребовал много труда, времени, преодоления различных этапов. Та быстрота, с которой письмо было воспринято, уже предполагает наличие структуры, которая делает это возможным...
2. Второй значимый момент, который Леви-Стросс выявляет в том же самом тексте о сцене письма, связан с первым. Раз намбиквара научились письму, не понимая его смысла, раз вождь смог эффективно пользоваться письмом, не зная ни его роли, ни передаваемого им содержания, значит, можно сделать вывод, что роль письма политическая, а не теоретическая, что она “скорее социальная, чем интеллектуальная”... Различая, таким образом, “социальную” и “интеллектуальную” роль и приписывая письму первую, а не вторую, мы фактически принимаем на веру весьма сомнительное различие между интерсубъективным отношением и знанием. Если верно, как мы и предполагаем, что письмо можно помыслить лишь с точки зрения насилия человека над человеком, то существует ли хоть что-то, например, наука, совершенно от этого свободное? Существует ли такое знание или скорее такой язык, научный или ненаучный, который не был бы связан одновременно и с письмом, и с насилием? Если ответить на этот вопрос отрицательно, как мы это и делаем, тогда попытки выяснить своеобразие письма с помощью этих понятий не имеют смысла. Все примеры, которыми Леви-Стросс поясняет это положение, безусловно истинны и убедительны, однако они, пожалуй, излишне убедительны. Те выводы, которые они подкрепляют, выходят далеко за рамки того, что здесь называется “письмом” (т.е. письмом в обычном смысле слова). Они относятся также и к области неписаной речи. А это означает — с точки зрения связи между насилием и письмом, — что письмо появляется много раньше письма в узком смысле слова: оно возникает уже в различАнии и в прото-письме, которое открывает возможность речи».

Ask a Philosopher · Accepted Answer

In the excerpts provided, Claude Lévi-Strauss delves into the peculiar circumstances surrounding the encounter with the Nambikwara tribe, specifically focusing on a remarkable incident that unfolded during their interactions. The intense atmosphere, the discomfort of both parties, and the unexpected turn of events all paint a vivid picture of a profound cultural exchange. The Nambikwara, believed to be unfamiliar with writing, were given paper and pencils by Lévi-Strauss. Initially perplexed, they eventually began to mimic the act of drawing wavy lines, unknowingly mirroring the act of writing. While most saw this as a mere imitation, the tribe's leader grasped the essence of writing, showcasing an innate understanding that transcended language barriers.

Jacques Derrida, in his commentary on this extraordinary event, raises thought-provoking questions that challenge conventional notions of writing and communication. He highlights the sudden emergence of writing among the Nambikwara, pointing out that its inception was not a result of prolonged learning but rather a spontaneous adoption of an existing practice. Derrida questions the idea that writing came after speech, emphasizing the rapid assimilation of writing by the tribe. He also delves into the political and social implications of writing, suggesting that its role is more sociopolitical than intellectual. By examining the intricate interplay between writing, violence, and knowledge, Derrida challenges traditional dichotomies and invites us to reconsider the underlying power dynamics inherent in language and communication.

In essence, the encounter described by Lévi-Strauss and analyzed by Derrida unveils the complex nature of cultural exchange, language acquisition, and the transformative power of writing. It sheds light on the inherent violence and hierarchies embedded in systems of communication, prompting us to reevaluate our understanding of language, knowledge, and power dynamics. The Nambikwara's swift embrace of writing and the tribe leader's astute comprehension of its significance serve as poignant reminders of the fluidity and complexity of human communication. As we unravel the mysteries of this "extraordinary event," we are confronted with profound questions about the nature of language, culture, and the intricate dynamics that shape our interactions with one another.